Ян Валетов (bither) wrote,
Ян Валетов
bither

Литературное

- Их бы давно расстрелял ваш Ленин, - вставляет Гиппиус, - но ему пригрозили полным разрывом дипломатических отношений, и он проявил «милосердие».
Слово «милосердие» Гиппиус выплевывает, как ругательство.
- Да не мой он, Зинаида Николаевна, - возражает Горький. – И разговор с Луначарским бессмысленен. Он сейчас собою упивается, в полном опьянении от успеха и значимости. Он мне статьи заказывает написать для большевистских газет… Он. Мне. Статьи. Заказывает.
Алексей Максимович качает головой.
- И вы не пишете? – спрашивает Мережковский.
- Пишу. Для «Новой Жизни» вот, пишу! – встрепенулся Горький.
- Никакие статьи в «Новой Жизни», Алексей Максимович, не отделят вас от большевиков – мерзавцев, – говорит Мережковский неспешно, выкладывая каждое слово на стол перед собой, словно бухгалтер, уверенно бросающий костяшки на счетах. - Вам уйти надо… Просто – взять, повернуться и уйти из этой компании. И помимо всей этой тени, Алексей Максимович, падающей на вас из-за вашей близости к большевикам в глазах приличных людей… Бог с ней, с этой тенью! Что вы сами перед собой? Что вы сами себе говорите? Своей совести?
Горький вскидывает свою кудлатую песью голову и молчит, глядя на Дмитрия Сергеевича, потом встает, опираясь ладонями в колени.
- А если уйти? С кем быть? – лает он глухо.
- А если нечего есть, - отвечает Мережковский замершим голосом, - есть ли все-таки человеческое мясо?
Горький, тяжело топая, идет в прихожую. Хлопает входная дверь.
- Вот и поговорили, - констатирует Гиппиус. – Зря ты, Митенька. Он уже давно не волен себе. Он – орудие, и это понимает.
- И что? Пожалеть гения?
- Мы тоже не ведали, что творим. Боря не ведал, что творил. Ее муж, – подбородок Зинаиды Николаевны указывает на Маргарит, неподвижно сидящую за столом, - не ведал, что творил. Мы все вызывали дух свободы, а вызвали Люцифера. Картавого беса с его помощничками – и прощения за это нам не будет. Какими бы намерениями мы не руководствовались, жить нам теперь в царстве Антихриста.
- Или не жить, - говорит Мережковский.
- Смотри, накаркаешь…
- Он не станет ни за кого вступаться, - произносит Маргарит негромко. – Он - трус.
- Не совсем так, - объясняет Дмитрий Сергеевич. – Он был смелым и убежденным человеком. Но – был. Я не хочу пугать вас, мадемуазель Ноэ, но смутные времена меняют людей больше, чем это можно вообразить. Герой вдруг становится трусом, любящий – предает, враг – оказывается ближе старого друга. На это очень интересно смотреть со стороны…
- Жаль, что пока это никому не удалось, - говорит Гиппиус, тяжело садясь на стул.

Если гаснет свет – я ничего не вижу.
Если человек зверь – я его ненавижу.
Если человек хуже зверя – я его убиваю.
Если кончена моя Россия – я умираю.

Голос ее низок, звуки чеканны.
Петроград раскинулся внизу. Он уже не светится электрическими огнями, как звездный улей. Он сер и тяжел. Огни на нем – отдельные искорки. Нева и каналы разрезают его больное тело. Темен Исаакиевский собор. Давит гнилое небо на гордый шпиль Адмиралтейства. Страшны в сумерках Клодтовские кони. Ни звезд, ни Бога, ни надежды.
Tags: Окаянные дни
Subscribe
promo bither april 25, 2012 17:23 3
Buy for 200 tokens
Промо-блок свободен! :-) Пользуйтесь случаем!
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments