Category: животные

Об утках, индюках и пауках...

Много лет говорю о том, что изучение истории у нас всегда было поставлено таким образом, чтобы поддержать очередную идиологему.
Перечитывал "1984" и в очередной раз удивился глубине понимания Оруэллом принципов пропаганды. Не поленитесь, прочтите "1984" еще раз. Будете удивлены. И "Скотный двор" тоже можно освежить в памяти, чтобы не думали, что с человечеством происходит нечто уникальное.
"Ничто не ново под солнцем".
Вот, в очередной раз спорим до хрипа проводился или не проводился совместный парад советских и гитлеровских частей в Бресте? Тут же исподволь переходим на главную тему - был или не был СССР союзником Германии?
И начинается идеологическая чехарда и словесная эквилибристика, которая на самом-то деле не выдерживает критики. Потому что толкований фактов может быть сколько угодно, а вот факты изменить трудно.
Давайте начнем не с сути вопроса, а с повода. Пресловутый парад. Ок. Не парад - парад - это когда по главной улице с оркестром и в обнимку. А если не в обнимку и без музыки, то это не парад.
Ну, давайте назовем это не парадом - торжественной передачей города с проходом частей по главной улице Бреста. Что поменялось?
Приезжайте в Брест, возьмите себе экскурсовода-краеведа и он покажет вам, где стояла "несуществующая" трибуна во время "не проводившегося" торжественного прохода. Расскажет кто на ней "не стоял" и чего они "не делали".
Если суть спора только в названии, то я согласен отказаться от слова парад. Признаю, что без оркестра зрелище не то.
А вот суть не меняется.
Произошло следующее: прохождение торжественным маршем по центральной улице города подразделений XIX моторизованного корпуса Вермахта (командир корпуса — генерал танковых войск Гейнц Гудериан) и последующим прохождением 29-й отдельной танковой бригады РККА (командир — комбриг Семён Кривошеин).
Сие действо состоялось 22 сентября 1939 года во время официальной процедуры передачи города Бреста и Брестской крепости советской стороне во время вторжения в Польшу войск Германии и СССР. Процедура завершилась торжественным спуском германского и поднятием советского флагов.
Передача города происходила согласно советско-германскому протоколу об установлении демаркационной линии на территории бывшего Польского государства, подписанному 21 сентября 1939 года представителями советского и немецкого командований.
С перьями? Крякает? Плавает? Ну, расскажите-ка мне, что это индюк...
Ок. Не утка. Утка вам обидно. Птица , которая в перьях, плавает и крякает. Можете назвать, как хотите.
Переходим к основному вопросу. А был ли СССР союзником гитлеровской Германии?
Договор о мире и сотрудничестве был подписан не только с СССР, это правда.
То, что Великобритания и Франция не заняли жесткую позицию в Мюнхене, это факт.
То, что Польша с радостью ухватила кусок Чехословакии никто не отрицает.
Все это правда. Но, как водится, не вся.
Давайте ответим на следующие вопросы.
Кто из европейских и не только европейских государств подписал с Гитлером тайные протоколы о разделе зон влияния и территорий в Европе? Недоумеваю. Кто провел совместные войсковые операции в соответствии с протоколами? Кто захватил территории чужих стран? Кто поставлял Гитлеру зерно, сырье, металл, нефть после 1 сентября 1939 года?
Ок. Не союзник. Просто непримиримый враг. С которым проводятся совместные военные действия. Которому поставляют все, что нужно для войны. С которым поделили Европу по демаркационной СОГЛАСОВАННОЙ линии.
Не союзник. Я согласен. Найдите слово.
Напоминаю: в перьях, крякает, плавает.
Ниже примеры, с которыми вы можете ознакомиться сами.
Приказ о проведении мероприятий в Бресте. Немецкий. Естественно, фальсифицированный либерастами.
Вырезки из советских газет и выдержки из совместных с нацистами коммюнике, выписки из приказов. Все созданное в фотошопе украинскими сепаратистами-бандеровцами.
Не привожу статьи из зарубежных газет - бессмысленно. Это, естественно, клевета.
Понимаете, дорогие единомышленники и оппоненты, главное - это не то, как назвать событие. Главное - это суть события.
Государство, защищая свои интересы, редко бывает "няшкой". У всех были свои грехи. У меня куча вопросов к тем же англичанам и я, кстати, очень хочу обсудить некоторые аспекты их действий по отношению, например, к евреям во время Второй Мировой.
Но к СССР у меня вопросов нет.
Два страшных режима, союзника, можно сказать - единомышленника, сцепились, как пауки в банке, не поделив мир.
Можно сколько угодно рассказывать, что так было надо, просто необходимо (что, кстати, весьма спорно), что иначе было нельзя, но мерзость режима и действий это не изменит ни коим образом.
Кстати, мои родственники участвовали в той войне - дед Серафим (и его братья) на фронте с первого дня и до Бранденбурга. Дед Павел - строительство Нижне-Тагильского метзавода, в землянке, с семьей. Потом восстановление Криворожстали.
Прадед расстрелян в Мариуполе 22 октября 1941 года, на Агробазе.
Но это ничего не меняет в историческом плане.
Пауки в банке всегда убивают один другого. Оба они - пауки.
















promo bither april 25, 2012 17:23 3
Buy for 200 tokens
Промо-блок свободен! :-) Пользуйтесь случаем!

"Умереть молодым"

Если все пойдет, как надо, то скоро будет готова.
Меня так часто безо всякого основания нарекали писателем-фантастом, что я решился соответствовать и написать жанровый роман.
Ну, что? Полет нормальный. Вижу финиш.)))
Да, большой. Меньше 1917-го, но большой. Больше 700 тыс. знаков.

Внизу оказалась труба из старого крошащегося бетона. Сырая, пахнущая непонятно чем горьким, наполнившим рот вязкой слюной.
Короткое скольжение по наклонной и такой же короткий полет. Ударило в пятки, но несильно, хотя Книжник равновесие все-таки потерял и полетел вперед головой. Белка тоже упала, но тут же вскочила, подхватила Тима под локоть и поволокла за собой. Вокруг было - хоть глаз выколи, труба оказалась чуть ниже роста Тима и он больно оцарапал макушку, после чего пригнулся и дальше бежал на полусогнутых. Под ногами зачавкало, сначала под подошвами, а потом переставлять ноги стало тяжело и запах стал совершенно невыносим – тяжелая и густая вонь испражнений, гниения и скисшей зелени заполняли легкие. Начала кружиться голова, Книжник уже не бежал, а выписывал па на лишенных коленей ногах.
В конце трубы они натолкнулись на решетку – ржавую, но прочную – не выломать. В руках у Белки вспыхнул фальшфейер и алое пламя разогнало тьму. Тут дышалось легче, но там, где проходил воздух, выбраться из коллектора не получалось. Белка сообразила это сразу, при беглом осмотре.
- Назад, - приказала она. – Ищем боковой проход! Под ноги не смотри.
Но Книжник уже посмотрел. И зажмурился от отвращения – густая каша из нечистот и огромных мокриц, каких-то жуков, слизней и сколопендр шевелилась вокруг его икр. Здесь было все, что высрало из себя Парковое племя за годы своего существования, гигантская выгребная яма, заполненная многоногими хитиновыми демонами.
- Вперед, - повторила Белка, скрипящим голосом. – Вперед, если не хочешь сдохнуть!
Книжник снова побежал, теперь в обратном направлении, переставляя ноги, словно механическая игрушка.
Боковой проход обнаружился через десяток метров – раза в два уже основной трубы, но дерьма в нем было не меньше. Для того, чтобы попасть в него, надо было стать на четвереньки, Книжник замешкался, завыл от ужаса и брезгливости, но Белка без церемоний пинком вогнала Тима в этот вонючий зев ударом колена и сама нырнула за ним.
Книжник полз и рыдал.
Больше всего хотелось умереть или потерять сознание от вони. Но приходилось ползти и, хотя воздух был омерзителен и наполнен миазмами гниения, но дышать им было можно. Но вот то живое, что шевелилось под ладонями и коленями… Выдержать это было практически невозможно, но он держался, сдерживая позывы к рвоте. Больше всего Книжник боялся упасть и погрузиться в жижу лицом.
Тим слышал, как сзади хрипит Белка – ей приходилось еще тяжелее, одной рукой она все еще держала горящий фальшфейер. Ход стал еще уже и пошел вверх, едва ощутимо, но пошел. Они уже не ползли – протискивались, и Книжник представил себе, как они застревают в этом проходе. Наглухо. И от одной этой мысли его начало бить крупной, похожей на судороги, дрожью.
Книжник вывалился из узкой трубы в бетонный короб, и когда фальшфейер осветил внутренности их нового убежища, сообразил, где они находятся.
Справа от них должна была располагаться Банка, слева - железный павильон со сгнившей крышей, в котором некогда торговали сэндвичами, сладкой ватой и напитками.
Белка увидела место, где бетонная крышка короба выкрошилась, образовав широкую щель и, хлюпая по нечистотам, побежала туда. Тим, пошатываясь, побрел за ней.
К его изумлению (он все еще сохранил способность наблюдать и изумляться), он сунула фальшфейер в густую жижу под ногами и легкой тенью вылетела в проем, оставив Тима в одиночестве. Книжник испугался, что она бросит его здесь, причем, испугался по-настоящему. Страх придал ему сил, он ухватился за осклизлый край, подтягиваясь и ощутил руку Белки на своем воротнике. Секунда - и он упал на траву, дыша полной грудью. Над ним возвышалось нереально звездное небо, такое высокое и красивое… Он с наслаждением втянул воздух в легкие, силясь очистить их от…
- Бегом! Бегом!
- Не могу… - выдохнул он.
- Сдохнешь. Встал и пошел!
И он снова встал, потому, что ему было стыдно сдохнуть вот здесь, после того, как он все-таки вылез…
Погоня бесновалась в какой-то сотне метров от них. Книжник сквозь подлесок видел, как пляшут языки пламени за окнами Библиотеки. Его Библиотеки. Его дома. И тут же отвернулся. Надо было смотреть под ноги. Белка специально не уходила в отрыв, хотя могла давно исчезнуть бесследно. Книжник подумал, что она спасает не его, а книги, лежащие в рюкзаке. И его умение складывать из букв слова. Не более. Сам он никакой ценности не представлял – тощая, неумелая, проблемная обуза. Бездомный изгой.
Они свернули, нащупывая новую тропу. Крики преследователей звучали тише – племя явно сбилось со следа, но Тим знал, что это не надолго.
Следопыты свое дело знали туго, а их с Белкой можно было найти даже если бы они летали, только по запаху, было бы желание. Желание, судя по всему, было. А уж после смерти Ноги…
Снова поворот.
И тут Книжник понял, куда ведет его попутчица, и едва удержался от того, чтобы не броситься в противоположную сторону.
Белка направлялась к Болотам.


Лифтспецсервис.

Недавно Кофман (тот, который бывший министр иностранных дел ДНР) в ответ на мои предостережения "о зачистке поляны", написал мне, чтобы я не умножал сущности без причины.
Сегодня еще одну сущность заминусовали.
Гиви всё. В гости залетел "Шмель". Такое иногда бывает с охранниками супермаркетов, возомнившими себя Че Геварой.
Естественно, лучшая в мире контрразведка Дыры обвиняет во всем украинскую ДРГ, и я горжусь нашими ССО изо всех сил. Но, полагаю, что моя гордость в этом случае вещь отвлеченная, никакого отношения к атаке насекомых на Михаила Толстых, не имеющая.
Жернова божьи мелят медленно. Пауки в банке уживаются плохо. Исполнителей обязательно зачищают, особенно тех, кто много знает. Кто у них там остался с "первого призыва"? Кажется, за ними уже едет лифт. Его послала не Украина, они сами себе его послали. Ну, запчасти в нем российские, так они сами их и заказали.
Я знаю хороших, добрых и интеллигентных людей, которым "Шмель" сделал большой подарок, как на День Рождения. Они никогда не радовались чужим смертям до того, как на их земле не образовался свой "Сомали". А сегодня поднимут рюмку за то, чтобы командиру этой банды земля была стекловатой.
В общем, случилось то, что должно было случиться.
Помер Ефим? Да и х.. с ним.

Саша Кофман, я освобождаю тебя от данного тобой слова никуда не уезжать из Дыры. Я хочу, чтобы ты дожил до того момента, как захваченный сепаратистами Донбасс снова станет украинским. А там и по поводу Крыма подумаем. Я не умножаю сущности без надобности, я просто вижу тенденцию. Не жди лифта, иди пешком.

Готовимся к майскому "Арсеналу"

Предварительная договоренность с издательством есть, так что я могу сказать: в мае месяце на "Арсенале" будет представлен мой роман "1917". Книга большая, страниц 450, считайте - два романа по 500 тысяч знаков.
"Белка" получила рабочее название по названию драфта сценария "Умереть молодым". Но это пока. Дальше будем смотреть, может, найдем лучше.
В перспективе, "1917" будет переведен на украинский, "Умереть молодым", скорее всего, выйдет сразу на 2-х языках.


1917.
Глава 1. Наследник.
Петербург, Набережная Невы напротив Петропавловской крепости.
Февраль 1918 года.
Ночь. Метель. Вдоль тротуаров – сугробы. Горит одинокий фонарь – остальные разбиты или расстреляны. В жёлтом свете лампы кружатся снежные струи. Ветер. Набережная пуста. По дороге идёт патруль – три человека с винтовками. Идут тяжело, пригнув головы. На лицах – башлыки, забитые снегом, все в наледи от дыхания. Не горят окна. Не ездят машины и извозчики. Кажется, что во всем городе – замёрзшем, тёмном и страшном, только эти трое и есть.
Но это не так. Из подворотни на патруль смотрит исхудавшая дворняга – жалкое, лишайное существо непонятной расцветки. Собаке холодно, она дрожит и прячется от пронизывающего холода между двумя маленькими сугробами. Она видит солдат, но к ним не выходит – она уже хорошо знает, что такое люди с винтовками.
Патруль проходит мимо. Слышен крик:
- Стой! Стой, кому сказал?
- А, ну, стоять! Стрелять буду!
Щелкает винтовочный выстрел. Несмотря на вьюгу, он оглушительно громкий. Дворняга вдавливает себя в снег, прижимает уши. Шерсть на холке встаёт дыбом, собака утробно рычит и скалится.
- Стой, сука!
Ещё выстрел.
Короткий вскрик.
В подворотню хромая вбегает человек. Он в гражданском, без шапки, смертельно напуган и безоружен.
Хлещет ещё один выстрел. За спиной бегущего из стены брызжет кирпичной крошкой. Обезумевшая от страха дворняга кидается вслед за беглецом в глубину проходных дворов.
В подворотне мечутся тени, скрипят по снегу сапоги солдат.
- Давай, давай, давай….
- От, бля… Куда побежал? Куда он побежал, сука?!
- Вот! Вот! Стреляй!
Оглушительно рвёт морозный воздух выстрел трёхлинейки.
- Промазал! Ёб твою мать!
Погоня уходит в глубь дворов.
Темные колодцы с мёртвыми окнами. Чёрное небо над ними.
Мечется человек, не находя выхода – двери заколочены или закрыты, остаётся только путь через подворотни.
Патруль все ближе.
Жмётся к стенам беглец. Припав животом к снегу, поджав хвост, змеёй ползёт вдоль подворотни ошалевшая собака.
Выстрел. И ещё. И ещё.
Человек падает на колени и кричит. Угодившая в локоть пуля почти отрывает ему руку. Человек встаёт, делает несколько шагов, а пёс забивается в узкую щель под ступени дворницкой. Втискивается, сдирая шкуру, и замирает, тяжело дыша.
Мимо стучат сапоги. Собаку обдаёт запахом мокрой шерсти, пота, сгоревшего пороха и сивухи.
Грохочет винтовка.
- Есть! Попал!
Дворняга дрожит всем телом, как в ознобе, и тихонько скулит.
- Чо, сучий потрох, бегашь? А?
- Не скажет он тебе, Гаврилов. Ты ему пол-лица снёс нахуй…
Хрип, бульканье…
- Вот, сука.… И карман не проверить, пачкается… Кровищи-то…
- Дай-ка я… Да, посторонись ты, бля…
Хруст. Звук мясной, неприятный, повторяется несколько раз.
- Ну, все…
- Не все… Ногами, вишь, сучит, бегунок… Да чо ты его? Штыком всю ночь ковырять будешь?
- Да я штыком больше люблю, вернее…
Хлещет пса по ушам винтовочный выстрел.
- Вот так вернее…
- Ты мне, сука, все валенки заляпал!
- Перетопчешьси… Ну, чо там?
- Пусто. Ни курева, ни бумаг…
- Подкладку пощупай! Они там часто прячут. Штыком поранИ!
Трещит рвущаяся ткань.
- Да, пустой он…
Кто-то из троих звучно харкнул.
- Зря бежали.
- Чо, зря? Чо этот хуй с бугра ночью без мандата шастает! Мы поставлены за революционной законностью смотреть? Или как?
- Или как. Пошли, бля!
- Да, погодь! Дай поссать!
Журчит струя. Моча, дымясь, льётся через щели в ступенях прямо на дворнягу. Собака дрожит всем телом, глаза лезут из орбит, но не издаёт ни звука.
Стучат шаги. Голоса удаляются.
- Он, падла, думал, убежать! А пуля-то быстрее!
- Может, он юнкер?
- Какой, нахуй, юнкер? Ему лет тридцать, не меньше!
- Юнкер – не юнкер… Все! Отбегалси!
Дворняга выбирается из-под крыльца.
Двор пуст. Ни одно окно так и не зажглось. Пёс принюхивается.
Рядом с крыльцом на снегу жёлтые разводы мочи. Несколько гильз. Чуть дальше - грудой тело. Все вокруг забрызгано темным. Чёрная на белом лужа возле места, где была голова беглеца.
Собака нюхает и начинает жадно есть снег, смешанный с кровью и кусками мозга. Скулит от жадности, чавкает и давится подтаявшей жижей.
Потом подбегает к трупу и лакает тёмное из лужи.
Иногда она оглядывается и рычит.

Во как оно!

Для организации массового ватного безумия достаточно назвать кошку кошкой и на полдня исчезнуть со связи.
Давно замечено, что если мерзавца назвать мерзавцем, то он очень сильно негодует. Не обижается, а именно негодует! Рассказывает всем, что он д'Артаньян, а вот у остальных не задалось. Что его нежную душу не поняли, не оценили, не уберегли!
Вчерашнее обсуждение прэлеэстно!)))
Might is right!
Основной тезис вызывающий у оппонентов гордость - мы сильнее и поэтому правы.
Знаете, много раз наблюдал быдло, одетое в дорогие костюмы. Именно тот случай. Как ни укрась себя, какой галстук на шею ни повяжи, а суть все равно лезет наружу. А суть их - торжество первобытного быдла. И как ни крути, в какие красивые позы ни ставь, а в результате получишь стоящую над чаном с отрубями свинью. Причем, не нашу розовую красавицу в 4 центнера весом, а кривую, худую и облезшую, более схожую на бездомную собаку и злобную, что Мизулина.
Так что бешенство ватки в комментах, рассказы про великое величие и духовную духовность, меня реально посмешили. Потому что наколотые на груди купола, которые вата так охотно демонстрировала, никакого отношения к духовности не имеют, поверьте на слово)))

В продолжение темы Донбасса.

Аноним, написавший мне о Донбассе ответил на комментарии читателей.
Горькие строки.
Я не хочу принимать чью-то сторону в этом споре, и не потому, что боюсь высказать мнение - я его многократно высказывал, уже устал.
Просто, в этом споре нет ни правых, ни виноватых.
Есть люди, которые сумели уехать и те, которые не сумели. И те, и другие имеют тысячу и еще чуть-чуть причин делать так, как они сделали.
Не окажись в Днепре у власти на тот момент команда Коломойского-Корбана и я не знаю, по какую сторону линии разграничения был бы сегодня мой город и где бы я писал сегодня эти строки.
Что я хочу сказать в качестве резюме.
Рано или поздно, но Украине придется решать проблему временно оккупированных территорий. Придется прощать. Придется забывать. Своим прощать, своим забывать, не чужим. Но нужно понимать, причем обеим сторонам, что это будет очень тяжелый, болезненный и длительный процесс.
Донбасс России не нужен. Уже понятно, что угрозы "До Львова дойдем! Под Киевом всех вас повесим!" - это влажные мечты ватных активистов. При желании (простите меня, патриоты!) РФ давно присоединила бы Донбасс, но она этого не сделала - не захотела, не смогла, посчитала нерациональным.
ИМХО, и я об этом уже писал, вся заваруха на Донбассе была организована Путиным и его окружением, как дымовая завеса для Крыма. Неплохая такая дымовая завеса из мертвецов, сломанных судеб, уничтоженной инфраструктуры.
То есть, задача была "отвести глаза", но глаза никто не отвел - проблема оккупации Крыма осталась, но к ней добавилась война на Востоке и - вишенкой на торте - сбитый путинскими охуенцами Боинг.
Обсуждать нравственность тех или иных политических решений, особенно, когда их принимает человек с КГБшным советским бэкграундом - пустое занятие.
Прикрывать агрессию другой агрессией, называя ее гражданской войной - вершина ГБшной мысли, но сколько можно бестолку твердить одно и то же?
Я даю слово своему анонимному оппоненту. Так будет правильно.

Collapse )


ДЕНЬ ФИЗКУЛЬТУРНИКА

Это другой Березин!))) И он мне нравится.

Оригинал взят у berezin в ДЕНЬ ФИЗКУЛЬТУРНИКА

Вторая суббота августа

(блистающий мир)


Лаврентий Круг внезапно ощутил, что сейчас он должен услышать звонок в дверь. Прямо сейчас кто-то повернёт гребешок механического звонка, и железный молоточек застучит по медной чашке, огласив своим дребезгом прихожую. В детстве он просыпался за несколько минут до того, как в его комнату войдёт бонна. Но тогда это было всего лишь расставание со сладким сном – особенно сладким перед тем, как надеть колючую гимназическую форму. Теперь ставки были куда выше, и он несколько раз представлял себе в деталях последующее – как гости входят, скрипя кожаными куртками. Как солдаты замирают у дверей со своими длинными винтовками, что так неуместны в городской квартире.
От солдат пахнет мокрыми шинелями – запах, который он навсегда запомнил ещё в Восточной Пруссии. От кожаных и вовсе пахнет водкой и табаком. Вот они выдвигают ящики из буфета и простукивают письменный стол в поисках потайных отделений. Вот – достают его ордена и разглядывают лики святых на них, ссыпают письма в мешок, а соседка жмётся на стуле.
В дверь действительно звонили – короткими прерывистыми звонками, которые разделяли долгие паузы, будто звонящий был нерешительно настроен.
Соседка, не вытерпев, пошла открывать. Лязгало железо, а слова в прихожей оставались неслышными.
И вскоре в его дверь поскреблись.
На пороге стояла девушка из другого мира.
Этот мир канул лет семь назад, а если считать Великую войну – и все десять. Он провалился куда-то вместе с двуглавыми орлами, с мундирами и дамскими шляпами, чьи поля были шире границ империи, вместе с дачным уютом и горничными в белых передниках.
Девушка была в высоких башмачках и длинном летнем пальто. Блёстка прошлого мира, магически занесённая в мир нынешний.
Тотчас Круга назвали по имени отчеству, и, сбиваясь, объяснили, что они познакомились в поезде – тогда я была с братом, помните?
Он действительно вспомнил этот случай в прошлом году. Тогда он сразу, ещё на вокзале в Петрограде, заприметил эффектную пару – барышню в белом платье и её спутника, высокого атлета. И сразу же ощутил резкий укол самолюбия – так всегда бывает с мужчиной при виде очевидного, но чужого счастья.
Но руки судьбы не дрогнули, и случайная встреча была доведена до логического конца. Они оказались в одном купе.
Атлет оказался глуп и разговорчив, и в Круге всплывала ненависть, смешанная с завистью.
Барышня оказалась мила, и улыбнулась, когда он представился. Многие смеялись над его фамилией, когда он, поклонившись, произносил: «Круг». Зовите меня просто Круг. Имя моё – пять букв. Революция, кстати, отняла у него последнюю букву. И от этого у него был дополнительный счёт к новой власти.
А вот девушке в белом платье он сразу простил детскую непосредственность.
К ним время от времени подсаживался военный. Военный ему тоже не понравился – на груди у него был красный орден, но привычки у этого красного командира были штатские. Он был будто вымочен в безволии. Рыхлое тело наполняло френч, военный был новой, непонятной породы. Поэтому Круг решил, что это кто-то из комиссаров. Военный разговорился с атлетом, и звал его на службу.
Впрочем, они говорили о науке.
Круг, служа в Московском Институте Холода, ненавидел эти разговоры – на седьмом году революции в этих разговорах была какая-то сумасшедшинка. Все, забыв Божьи чудеса, с той же силой верили в чудеса науки – и, поголовно, – в чудеса электричества. Сплетницы спорили, что будет раньше – война или открытие бессмертия – и расходились в датах: назначить на следующий год бессмертие или всё же войну.
Будто подслушав его мысли, военный припомнил профессора Иванова, собиравшегося в Африку за обезьянами. Обезьяны нужны были для скрещивания с человеком. С этими обезьянами случилась смешная история – Круг подумал, не рассказать ли её, но разговор уплыл от обезьян в небо.
– Наш Павлик, – вдруг сказала девушка (атлету совсем не шло это мягкое «Павлик»), – хотел стать лётчиком. Мальчиком его свозили на воздухоплавательную неделю, и он решил научиться летать. Но тут война, и вы сами понимаете…
– Не в том дело, Маша, – перебил атлет, – в новом мире люди должны летать с минимумом технических приспособлений. Они должны войти в блистающий мир будущего не в потёках машинного масла и бензина, а чистыми и прекрасными как птицы!..
«Сдаётся мне, – отметил Круг, – на тебя ни разу не гадили голуби».
Военный между тем оживился:
– Я знаю. Уже изобретены сильные магниты, действующие при помощи электричества.
– Электричество – ерунда, – горячился атлет. – Мы будем летать силой мысли.
«Экой он романтик, – подумал Круг, – такие вот посылали нас на пулемёты, чтобы мы силой мысли остановили армию Фрунзе. Впрочем, красные тоже упорствовали в силе воли, заменяющей боевой порядок».
– Вот вы, – спросил вдруг Павлик Круга – вы хотели бы летать? Так просто, без аэроплана?
Круг поперхнулся от неожиданности.
– Нет, никогда. Я вообще плохо переношу высоту.
Военный всмотрелся в него цепко и твёрдо.
– Дайте угадаю? У вас была контузия? Но вы не лечились?
Страх тяжёлой вязкой жидкостью затопил тело Круга, быстро и неотвратимо, будто ледяная вода, заполняющая пробитые трюмы парохода. Если бы он остался в госпитале, то давно бы растворился в ялтинской воде. Да и какая контузия может быть у белобилетника, неприметного советского служащего.
– Точно так, на империалистической войне, десять лет назад, – быстро соврал он, подменив даты.
– Я сразу догадался, – самодовольно улыбнулся военный. – У меня была большая практика с контуженными.
Страх Круга стал уходить, как море во время отлива. Военный был не чекистом, а врачом. Круг прислушивался к себе – всё в нём ликовало, но он знал, что это ликование трусости.
Но на него уже не обращали внимания. Военному идея полётов без механизмов очень понравилась, и он уговаривал молодого человека перейти к нему в институт.
– Идти надо не от машины, а от человека. Человек сам по себе – великий механизм, который нам ещё предстоит настроить…
Круг молчаливо соглашался с обоими, а сам смотрел на девушку. Она заботилась о своём спутнике трогательно и нежно – и Круг завидовал этой горе мышц, которую даже здесь окружали дорожным уютом.
Вокруг него говорили о заре науки и победе нового мира над старым. А он и был этим старым миром – скромным совслужащим с поддельной биографией и чужой фамилией. Страх съел его душу, и он легко, по затравленному взгляду, находил таких же одиночек. Вот это была – наука, а науку, состоящую из формул, насосов и трансформаторов, он видел на службе каждый день, и наука эта его не радовала.
Отпущенная в свободный полёт, в странствие без надзора, она казалось ему безнравственной. Вместо того, чтобы понять свои цели, она пожирала всё окружающее точно так же, как нобелевский динамит. Она бы обрядила крылатых людей в будёновки и увешала гранатами. Крылатые красноармейцы пронесли бы революцию на своих крыльях в Польшу и далее. «Даёшь Варшаву, дай Берлин!» – всё это он уже слышал.
И приходя на службу, он каждый раз думал, что и его холодильные установки запросто обернутся бомбами, но прочь, прочь всё это.
Молодой человек говорил быстро и горячо, проповедуя идеалы физкультуры, что сменит буржуазный спорт и то и дело тыкал пальцем в сторону Круга.
Круг снова стал смотреть на девушку, которая разложила на столе абрикосовские конфеты. Одна из конфет досталась Кругу, и он ощутил на языке забытый сахарный вкус леденца.
Он выходил курить в коридор, и в стекле перед ним стояло лицо девушки.
Когда поезд уже подходил к Москве, она тоже вышла и встала рядом.
– Вы не обижайтесь на Павлика. Он ведь, по сути, большой ребёнок. Всё время кидается в крайности – вот сейчас поступил в физкультурный институт, чтобы выучится на идеального человека. Такой брат вроде сына.
– Так он ваш брат? – совершенно неприлично обрадовался Круг.
Оказалось, что да, и даже – младший.
Круг надписал свой адрес на папиросной коробке, отчётливо понимая, что время для флирта уже упущено.

Теперь она стояла перед ним – растерянная.
– От Павлика уже три месяца нет писем. Я приехала из Петрограда вчера, сразу к нему – оказалось, что он давно съехал. Добралась до физкультурного института – мне сказали, что Павлик давно переведён в какой-то другой, уже научный. Так вышло, что в Москве я знаю только вас.
Он молча указал ей на диван и пошёл кипятить чайник, а потом выслушал историю Павлика. То есть историю человека, мечтавшего летать. Последнее, что сообщал брат сестре, была прекрасная сказка, как он, будто птица, облетел вокруг надвратной церкви Донского монастыря. Прямо взвился вверх – и сделал круг. «Круг, круг, – повторил про себя Лаврентий, – Он меня сделал, глупый каламбур с каким-то странным смыслом».
День упал в августовскую ночь – стремительно и безнадёжно. Сердце Круга замирало от предчувствий, когда он постелил себе на полу. Так и случилось, едва она вошла в комнату, то с удивлением посмотрела на его ложе. Ночью девушка показалась ему неожиданно умелой, и это неприятно удивило Круга.
Оказалось, что она куда старше, чем он думал, и куда больше видела в жизни, чем можно было ожидать от пассажирки в белом платье. Какая-то страшная история, вернее, цепочка страшных историй случилась с ней во время смуты, и её опытность в любви шла оттуда, из этого лихолетья.
Наутро она снова превратилась в девочку, и уселась на диван как ни в чём ни бывало.
Они вместе изучили письма Павлика и сверили адреса.
Девушка настаивала на тайном проникновении в место, где держат брата.
Круг сомневался, но чувствовал, что только в этот момент его страх уходит. Хватит прятаться – нужно выбежать опасности навстречу.
Он не задумывался над тем, что хочет девушка от тайного свидания – как они поволокут по улицам узника и где будут его прятать. И полно – вдруг это заточение добровольно? Выходило, что несчастный Павлик живёт в лаборатории с видом на Донское кладбище и вовсе не так весел, как прежде.
Рациональное отступило, и Круг был благодарен судьбе за то, что с помощью этой хрупкой девочки победил в себе страх загнанного животного.
Наскоро позавтракав, и позвонив на службу, Круг пошёл к знакомому из архива и под большим секретом ознакомился с планами зданий института.
О причинах своего интереса врал он так неубедительно, что знакомый только махнул рукой. Впрочем, для отвода глаз он взял несколько чертежей совершенно различных построек. Он перерисовал план института и за этим делом понял, что Донское кладбище может быть видно из окон только одного здания.
Вечером он пришёл домой, прижимая к боку полкруга колбасы.
Девушка сидела на его диване поджав ноги, и казалось, не сдвинулась с места, только в старинном камине кучерявились листы сожженных писем.
Быстро темнело. Ехать им было далеко – по Калужской дороге. Почти за городом, у Донского монастыря, они сошли с извозчика.
Круг грел в кармане револьвер – что, спрашивается, бежать куда-то, спасаться, когда можно умереть красиво. Лечь в перестрелке, умереть на руках у красивой женщины. Он покосился на неё и подумал: «Если, конечно, её не убьют первой».
– Вы читали рассказы о Холмсе и Уатсоне? – спросил он вдруг.
– Да, конечно.
– Я спросил это потому, что на вас теннисные туфли. Уатсон надевает теннисные туфли перед тем как они отправляются на опасное приключение.
– Нет-нет, всё куда проще. Ботинки подкованы, а туфли – единственное, что есть ещё у меня в багаже.

Они прошли мимо высокой кирпичной стены монастыря и упёрлись в забор.
– Это здесь, – сказал он, внимательно присматриваясь к чёрным доскам. – Проход должен быть где-то здесь. Я знаю это по собственному опыту – во всяком охраняемом учреждении всегда есть дыра в заборе, нужно только её найти.
И действительно, через несколько минут поисков, он обнаружил на пустыре подобие тропинки, что утыкалась в забор. Доски в этом месте разошлись, будто кулиса, и пропустили их внутрь.
– А собаки?
– Они сэкономили на собаках. Большевики на всём экономят. Собаки есть, но это дворовые псы, которые спят, обмотавшись цепями.
Они прошли по тропинке мимо сараев с огромными поленницами и санитарной кареты без колёс. Всё было занесено многолетней палой листвой, скрадывавшей звук шагов.
Виварий находился на подсказанном картой месте.
На входе вместо ночного сторожа расположился красноармеец, да только он дремал в жёлтом круге керосиновой лампы. Да, с дисциплиной у новой власти дело обстояло неважно. Они крадучись прошли через него, но даже когда скрипнула железная дверь вивария, караульный не шелохнулся.
Они прошли вглубь расступившегося коридора, сперва мимо пустых клеток, а потом, за второй дверью, мимо клеток обитаемых.
В них молча бегали странного вида собаки. Круг сначала подумал, что они забьются в вое и лае, но собаки с удивительным молчанием встретили пришельцев.
Зато за собаками пошли свиньи, опутанные странными проводами. И вот из их-то клеток шёл несмолкаемый рокот, совсем не похожий на хрюканье. Свиньи бормотали что-то, будто пьяные извозчики в праздник. Свиней сменили диковинные птицы, клекочущие и вскрикивающие, громко бьющие крыльями о прутья.
И вот, наконец, они ступили в последнее отделение.
Там в клетке сидел молодой атлет, впрочем, атлетом его можно было назвать только с трудом. Лицо его осунулось, выглядел он измождённым, но главное, руки его были покрыты огромными перьями так, что они превратились в крылья, а запястья связывала с туловищем волосатая перепонка.
Лицо его при виде сестры осветилось радостью, но эта радость тут же потухла, как спичка на ветру.
– Убейте меня, – прохрипело существо.
Сестра, просунув руку сквозь решётку, погладила брата по перьям. На время в глаза вернулось что-то человеческое, и он прошептал:
– Знаешь, Маша, я ни о чём не жалею. Я летал, слышишь, я летал. Только сейчас наступил регресс, сейчас ужасно больно, Маша. Больно, больно, больно… Но это только сейчас…
– Убейте меня, убейте, – и речь стала похожа на клёкот, а на глаза наползли тонкие куриные веки.
Круг замер.
И тут хрупкая барышня вынула револьвер из его руки. Быстрыми шагами подойдя к существу в клетке, она вложила ствол ему в ухо и выстрелила.
Выстрел, на удивление, остался незамеченным – видимо он совпал с ночными звуками Института.
Они выбрались наружу тем же путём, хотя Круг был готов открыть пальбу в караульного красноармейца. Но он всё так же спал, и впору было задуматься – не чучело ли он.
Путь лежал по ночной улице, лишённой фонарей, и только у Мытной их лица осветил зыбкий газовый цвет.
Промчался на кургузом автомобильчике пьяный нэпман, а сразу за ним проехал другой автомобиль, полный пьяного крика.
«Этим никакого полёта не нужно», – подумал Круг. – «Ради чего юношам жертвовать собой? Ради них?».
Он вспомнил гимназистов на снегу под Киевом, что удивлённо смотрели в серое небо мёртвыми глазами. Им ещё повезло – их хоронили с музыкой, а сколько таких гимназистов легло по России без могил? Убиты они были такими же гимназистами, только без погон.
Романтика войны вмиг кончилась, но осталась ещё романтика творения нового мира – да только новый мир рождается в корчах, вопя от боли. Он оказался грязен и кровав, и часто просил револьверного милосердия. Был такой кинжал, которым добивали раненых, который так и назывался – мизерикордия.
Как нынче исправляют научные ошибки, он уже видел.
И ещё Круг вспомнил историю, что не была рассказана год назад в поезде – историю про то, как его соседка, узнав, что профессор Ильин проводит опыты скрещения обезьян с человеком, тут же послала профессору телеграмму. Там говорилось, что она разочаровалась в любви, и готова послужить революции и науке своей половой жизнью. Тоже своего рода романтика, – печально улыбнулся он сам себе. Что с этим делать – непонятно.
Они шли по Валовой навстречу тусклым огням Павелецкого вокзала.
– Мы никогда не увидимся, – сказала она сурово.
Он сообразил, откуда знает эту суровость – в студенческие времена у него была подружка из партии с.-р. У неё были такие же интонации в голосе, и, пожалуй, такой же жертвенный взгляд.
– Где вы переночуете? – спросил Круг с некоторой надеждой.
– Вам это знать необязательно, – и, чтобы смягчить ответ, она добавила. – Для вашей же безопасности.
– У меня нет никакой безопасности. Вся моя безопасность вот здесь, – и Круг помотал в воздухе револьвером, а потом спрятал его в карман.
Они подходили к мрачному зданию вокзала, и вместо прощания девушка дала ему указание:
– Вещи мои на барахолку не носите, лучше сожгите. Впрочем, это всё равно, там нет ничего указывающего на меня.
– Но ехать без вещей – это ведь подозрительно?
– Скажу, что украли, – спокойно ответила она. – И… не провожайте дальше.
Она слегка коснулась его щеки сухими губами и исчезла в темноте.
Круг вышел из гулкой пустоты вокзала и сразу же свернул в пивную. Веселье, кипевшее там с вечера, утихло, и только горькие пьяницы, те, что с глазами кроликов, сидели за столами. Круг прошёл мимо этих людей и спросил водки.
Водка нашлась, но явно самодельная и пахла керосином.
За соседним столиком сидел железнодорожник в форменной тужурке со скрещёнными молотками в петлицах. Он был пьян, и давно пьян. Железнодорожник вёл давний разговор с невидимым собеседником:
– А я бы с обезьяной жил. Можно побрить, если уж невмоготу станет. Обезьяна ругаться не будет…
Круг быстро выпил свою водку и вышел.




И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

Как много хочется сказать...

Иногда просто распирает.
Вот все прошлая неделя такая.
Хочется ругаться матом, а молчу. Не потому, что нельзя - можно. Кто мне что запрещает? А слов матерных не хватает. Не скажу, что мне нравится, то, что делает Корбан с командой в Чернигове. Но...
А если он будет все делать "блааа-родно" и по закону, как вы думаете, он выборы выиграет?
Вот как надо себя вести, чтобы и весь в белом, и пройти в депутаты?
Когда твои противники друг друга страпонами херячат и деньги раздают в конвертиках (от предизентского блока, который с коррупцией вступил в кровавый бой!), а тут ты - весь такой в белом! Красавец! Без гречки!
Шансы на победу как будем оценивать? По какой шкале? Начнем с отрицательных величин, как реалисты?
Честное слово, мне непонятно, как можно выходить на бой с резиновым мечом (это я без намека на Ляшко), когда тебя со всех сторон пиз..ят цепами.
Наблюдая за процессами - что в бизнесе, что в политике, я вижу НЕКОТОРЫЕ подвижки, которые МОГУТ в последствии привести к ИЗМЕНЕНИЯМ. Но до этого надо дожить. И нет у меня уверенности, что дожить будет просто.
Мой старый друг Саша Кочетков пишет мне: вот, будет оттепель в России, тогда посмеемся. Но когда она будет? И будет ли?
И что в это время будет у нас?
Я гляжу на то, как члены Радикальной партии нашего нетрадиционного вилоносца, настоящего клона российской ЛДПР, вплоть до персоналий, бьют пусть не самого умного и прекрасного журналиста Дурнева, и понимаю, что вероятность дожить до российской оттепели, куда выше, чем вероятность дожить до изменений в нашем политикуме.
Нужна не революция достоинства, а чума - такая хитрая чума, которая изведёт не всё живое, а, например, то, что имеет отношение к власти. И чтобы все знали - что как только попал во власть, то при первой же сотворенной херне - раз! - пошел покрываться черными пятнами, нарывами и подох. То есть, чтобы терялся не депутатский иммунитет перед законом, а настоящий иммунитет - раз ты скотина, то тогда вот тебе: до смерти и в муках.
Может, тогда что-то поменяется? Или вряд ли?
Как сделать так, чтобы первые ростки чего-то, похожего на норму, не вогнали в нашу обычную грязь каблуками туфель из кожи страуса? Они еще теплые стоят, желающие напялить найдутся! Мы же не представляем себе другую схему работы - только такую, по заветам Януковича.
Потому, что декларировать отличие - это одно, а быть другими - это другое.
И в мире, где за голоса раздают конвертики, очень трудно обойтись без гречки. Практически невозможно. Мир такой. И мы такие. И результат нужен позарез. Только, какой он будет этот результат? Хороший? Или снова будем "поддерживать страусов"?
Случится еще одна революция достоинства, и отдадут нового Януковича тем же страусам на поругание. Выиграют от этого только страусы. Не мы.

У меня возник неполиткорректный вопрос

Это ж какими долбоклювами надо быть, чтобы верить во всю ту чушь, которую продуцируют пророссийские блоггеры?
Все это изнасилованные и закопанные девушки, передвижные виселицы на улицах в Киеве, правосеки, захватывающие города, бандеровцы, пожирающие снегирей, негры и поляки, наступающие батальонами...
На голову не натянешь.
И весь этот идиотизм потом высыпают нам на голову в виде "доказательств"!
У вас Байден в кресле Президента сидел!!!! ААААААА!
Дорогая вата! Он еще и в один унитаз с Порошенко мочился! И, возможно, не только мочился! А и нечто большее тоже делал!
Оказывается, Крым захватили еще и потому, что в Черное море входил американский флот! И бандеровские поезда ехали в Севастополь! И миллионы украинцев синхронно прыгали на площадях и от их прыжков раскачивались на ветках повешенные и зарезанные ножами москали!
Боже, спаси нас от идиотов!
Но молчит Бог! Его давно заменил телевизор и Киселев! И все ангелы давно обрели дом на Савушкина 55 в Питере.
И не спастись от вас, убогих...
Все. Обед! Пошел есть снегирей...

О жидобандеровцах, зооборделях и памятниках.

Материал не мой, прислали друзья, но я с удовольствием им поделюсь.
Как мне вчера не раз писали, мы (жидобандеровцы) - союзники фашистов. Разрушаем памятники Второй мировой, плюем в Вечный огонь, сожалеем, что не пьем баварское пиво. Спасибо Первому каналу, они о нас говорят ТАКОЕ, что мы сами о себе не знали. А, чо? Никаких скреп, одно непотребство. Мы - люди бездуховные. Фашисты, если одним словом.



Вот в свете выше просмотренного и вышесказанного, хочу рассказать историю, которая пришла ко мне окружными путями из-под города Бостона. От моих друзей американских жидобандеровцев Саши и Яны Яскович. У них в США схрон.)))
Сам я совсем недавно побывал в Умани, но об этом месте не слышал, иначе бы заехал обязательно. По-моему, на территории Украины такого больше нет.
Итак, вторая часть марлезонского балета: как жидобандеровцы уничтожают памятники героям Второй мировой.
Collapse )